Когда человек рискует, то он соглашается на шанс непропорционально большого выигрыша при условии, что есть шанс проигрыша, в том числе тоже непропорционально большого. Именно поэтому выигрыш такой большой — его может не быть, а вместо него может быть чувствительная потеря.
Попытка переложить убыток на чужие плечи, то, что Талеб называет отсутствием «шкуры на кону», — это попытка получить премию за риск без самого риска. Взять возможный непропорционально большой выигрыш, не теряя в случае проигрыша ничего. Теряют другие.
Одна из вариаций такой штуки, которую сложнее увидеть, — это не полное перекладывание проигрыша на чужие плечи, а разделение его среди всех. Другими словами — «приватизируем прибыль, национализируем убытки».
Например, посмотрим на электрические самокаты и питбайки на тротуарах. Прокатные электросамокаты это действительно новый способ передвижения по городу, который для некоторых людей делает город более доступным. Но в городах без развитой сети велодорожек все катаются на тротуарах (на дорогах же страшно, там тяжелые быстрые машины). Получается, тротуар перестаёт быть безопасным пространством. Там надо быть начеку, следить за окружением, следить за детьми. Потому что при неожиданном манёвре вас как пешехода (например, вы решили сделать шаг в сторону, чтобы поближе посмотреть на цветок) невнимательный самокатчик (или два маленьких самокатчика в пальто) вас собьёт.
Это редкое событие (хотя в автора этих строк курьер-самокатчик как-то врезался). Но сама возможность редкого события приносит неуверенность (я писал об этом в постах о редких плохих исходах и о сложных процентах) и ощущение небезопасности.
Получается, мы имеем видимые плюсы для части общества, а вот минусы распределены по всем. Ловушка в том, что:
- Плюсы измеримы и реальны для конкретных людей («вот как удобно, теперь могу за 15 минут добраться до работы»)
- Минусы, хоть появились и у всех, достаточно эфемерны (как измерить ощущение небезопасности?) и для конкретных людей кажутся очень небольшими («ну вот вам конкретно возможно немного неуютно, но посмотрите как нам всем стало удобно добираться»)
- Минусы и плюсы теоретически доступны всем, хотя ценность самокатов разная для разных групп людей («ну вы же тоже можете кататься; ну нам, самокатчикам, тоже на тротуарах неуютно, когда мы не катаемся — всё честно и поровну!»).
Из-за этого людям сложно с этим спорить конструктивно, потому что человек противопоставляет свои небольшие неудобства (которые часто сложно измерить) измеримым бонусам группы людей.
Но это именно ловушка, нечестное сравнение. Сравнивать надо не плюсы и минусы между конкретными людьми, а общее суммированное влияние на всех. Потому что когда минусы распределяются по всем, то их влияние на конкретных людей заведомо меньше, а вот количество людей с минусами — заведомо больше. Стоит ли общее негативное ощущение небезопасности на тротуарах у всех более быстрого перемещения для небольшой части этих всех? Это уже не такой простой вопрос.
Полезно отслеживать ситуации, когда негативные последствия решений, особенно рискованных решений, распределяются по всем участникам. Это, конечно, может быть и осознанным шагом, который позволяет демпфировать потери. Но чаще это будет попыткой получить что-то, спрятав настоящую цену, разбавив, поделив её на большое количество людей.
Следует иметь смелость приоритизировать себя и свои неудобства, даже если они кажутся небольшими. К сожалению, мир (и продукты) имеет свойство накапливать недостатки, как из-за небольшого количества нарушителей, так и из-за недосмотров, ошибок и распределения негативных последствий на всех. В итоге изменения накапливаются, из-за комбинации большого количества неоптимальных штук становится плохо всем, и это не исправляется легко — ведь дело не в одной проблеме, а в комбинации многих, для исправления которых требуется «полный редизайн», на который сложно пойти из-за дороговизны, сложности и рисков.
Я приводил пример, почему нужно учитывать контекст пользователя (предыдущие действия, будущие действия, цели, состояния, эмоции, etc) при создании продуктов. Если мы хотим изменить поведение человека (пользователя), мы должны влиять на то, как он/она воспринимает мир. А для этого нам надо знать, как мир им воспринимается сейчас. И часто этот взгляд будет отличаться от того, что мы ожидаем.
Один из примеров я наблюдал воочию, когда помогал настроить iPad человеку, далёкому от Apple-экосистемы и вообще от того, как всё в интернете устроено.
При настройке предлагается зайти в свой Apple аккаунт: ввести свой email и пароль. И вот идея, что этот email аккаунт и Apple аккаунты разные и с разными паролями, несмотря на одинаковый ID — это неочевидная идея.
Представьте, что есть магическая дверь, которая позволяет попасть в хранилище для вещей, посылок и писем (дверь одна, а вот хранилища у всех разные, удобно!). Вы подходите, показываете ключ с номером хранилища, потом этим ключом открываете дверь и — бум — вы там, где надо.
Вы подходите к другой двери, которая позволяет вам отправиться на любой пляж мира (тоже очень удобно!). Но чтобы попасть туда, вам надо показать сначала ключ с номером хранилища, а потом открыть дверь вторым ключом, пляжным.
Это, безусловно, объяснимо, привычно и логично, если понимать, почему оно так устроено. Но для человека извне это странно.
Другой пример я увидел в сети X. Там человек удивляется, почему его телефон говорит, что хранилище телефона заполнено, хотя в другом месте говорится, что там полно места.
Да, мы понимаем, что это разные хранилища, потому что мы понимаем, как устроена система (локальный телефон, облако и т.д.) Но это опять же неочевидно, почему у телефона есть две разные штуки, которые называются одним словом?
Хоть подавляющее число всех нас к 3-6 годам начинает понимать, что другие люди обладают отдельной моделью мира, есть большая разница между пониманием и действиями. Сила инерции очень велика, по умолчанию мы все всё же действуем из вводных нашей собственной модели.
Умение разделить наш взгляд и взгляд пользователей, принять возможность, что вещи, понятные нам, непонятны другим, — ключевая штука для создания понятных продуктов.
В «Никомаховой этике» Аристотель определяет мужество (смелость) как середину, баланс между трусостью и безрассудством. Крайности в ту (трус) или иную сторону (неразумный смельчак) одинаково плохи.
Он также разделяет настоящую добродетель мужества, которая вызвана сознательным внутренним выбором ради правильной прекрасной высокой цели и то, что похоже на истинную добродетель мужества, но им, по мнению Аристотеля, полностью не является (хоть и называется этим же словом). Он выделяет следующие такие «мужества»:
- Гражданское мужество: смелые поступки из-за законов, из-за стыда, из-за своей чести (наиболее близко к тому, что Аристотель понимает под идеальным мужеством).
- Мужество из-за опыта: смелые поступки в ситуациях, когда их уже испытывали и к ним привыкли, знают, чего ожидать, понимают, что настоящая опасность будет меньше, чем кажущаяся.
- Мужество из-за эмоций: смелые поступки из-за того, что они вызваны сильными эмоциями, заслоняющими разум (например ярость).
- Мужество из-за самонадеянности: смелые поступки из-за привычки побеждать и оптимизма, когда плохие результаты не ожидаются.
- Мужество из-за незнания: смелые поступки из-за невежества, непонимания всей опасности ситуации.
Эти штуки не являются чем-то плохим. При невозможности достичь баланса, быть более смелым лучше, чем не быть смелым. Но это всё не та самая идеальная добродетель.
Аристотель задаёт очень высокую планку. К этой планке нужно стремиться (обычно всю жизнь), но что же делать нам, обычным людям, в обычных житейских ситуациях, когда хочется проявить больше смелости?
В чём-то парадоксально, но, мне кажется, Аристотель сам отвечает на этот вопрос, описывая мужества «не до конца истинные». Они не идеальны, имеют недостатки (например, перестают работать в определенных ситуациях, в отличие от истинного мужества, которое работает всегда), но они проще достижимы (так как неидеальны).
Люди воспринимают наши действия, и они не знают, что у нас внутри. Поэтому человек, который притворяется храбрым, является храбрым для окружающих. А человеку, являющемуся храбрым для окружающих, проще в будущем стать храбрым внутри.
Как притворяться мужественным более эффективно? Будет работать привычка и опыт («уже делал подобное, вроде выжил»), недооценка опасности, эмоции и тд — всё что описано выше в списке. Но, мне кажется, самым интересным способом борьбы со страхом является поиск ещё большего страха.
Это сильно напоминает связывание себя самого обязательствами. Когда ты не можешь не сделать что-то страшное или поступить по-другому, потому что ты боишься такого исхода ещё больше. Когда ваша идентичность построена таким образом, что вам ещё страшнее разрушить её своим неправильным поступком, чем сделать что-то страшное.
Эту мысль подтверждает Аристотель в другой своей цитате:
… мужественный избирает определенные [действия] и выдерживает что-то потому, что это прекрасно, или потому, что обратное позорно.
Это можно перевернуть и перефразировать: «мужественный избирает определенные [действия] и выдерживает что-то потому, что он хочет избежать некрасивого или позора ещё больше». Чтобы не бояться идти в лес из-за медведя, надо иметь рядом страшное чудо-юдо (куда страшнее медведя, который, может, и спит ещё), из-за которого лес кажется спасением.
И вот высокие корневые личные ценности — это такое чудо-юдо. А точнее, это ваш город, который чудо-юдо может разрушить. И это нарушение, разрушение ценностей и одновременно (ценности же корневые) разрушение идентичности должно так пугать, что любые действия по избеганию этого кажутся выполнимыми и уже не такими страшными.
Один из путей к смелости — бояться больше, но правильных, нужных вещей.
Сложная история Игнаца Земмельвейса
Много лет назад трагичная история жизни Игнаца Земмельвейса так в своё время поразила меня, что время от времени я в размышлениях возвращаюсь к ней.
Обычно жизнь Земмельвейса подаётся как чёрно-белая история про непринятого гения, идеи которого не приняли из-за косности и упёртости медицинской среды. Настоящая история была сильно сложнее.
***
Игнац Земмельвейс, венгр, родился в 1818 году. Был талантливым врачом с высокой работоспособностью и стремлением чего-то достичь. Усердный и вовлечённый, даже слишком эмоциональный порой. К 26 годам получил медицинскую степень и стал магистром акушерства и хирургии.
В 1846 году, два года спустя, он становится ординарным ассистентом в акушерской клинике в Вене. Это было одно из крупнейших (~7000 родов в год) родильных отделений Европы. Там Игнац обращает внимание на очень высокую смертность от родильной лихорадки.
В целом это была распространённая проблема в большинстве клиник того времени. Смертность достигала 10% (!), причём в более продвинутых клиниках при университетах она была в несколько раз выше, чем в обычных акушерских. А в клинике, где работал Земмельвейс, был один из самых высоких показателей смертности от родильной лихорадки в Европе, достигая 30% (!!!) в некоторые месяцы. Доходило до того, что женщины отказывались попадать именно в эту клинику, предпочитая рожать где угодно, даже на улице, но не попасть в «прóклятое место» (и статистически это было правильное решение).
Врачи признавали эту проблему. Родильная лихорадка объяснялась разными вещами — «миазмами», «сквозняками», «возбуждением от родов», «эпидемией» и т.п. Попытки уменьшить смертность были, собирались комиссии, пробовали разное (боролись со сквозняками, более тщательно убирались и т.д.), но ничего не помогало.
Проблема родильной лихорадки поражает и полностью захватывает Земмельвейса. Он обсессивно думает только про эти смерти и начинает искать их настоящую причину. Рядом две клиники, в которых на вид всё одинаково, но разница в смертности при родах в 3-5 раз. Сопоставив эти факты, Игнац делает первый вывод — дело в клинике.
Он погружается в исследования и сбор статистики. Месяцы разных экспериментов: менялись процессы, подходы к родам, условия. Но ответа нет.
Руководство клиники не мешает этим попыткам. У Земмельвейса репутация отзывчивого, скромного, нетребовательного человека, но в то же время резкого и грубого, «правдоруба», который выступает против всякой несправедливости даже в ущерб себе и своему положению.
Год спустя умирает его друг, профессор медицины, из-за ранки, полученной при изучении трупов. Потрясённый смертью друга, Игнац изучает протокол вскрытия и много размышляет о ситуации. Симптомы смерти друга и смертей рожениц выглядят очень похоже. В итоге он делает смелое предположение, открытие — эти смерти имеют одну причину: попадание трупных частиц в организм.
В университетской клинике медики, студенты и профессора, много времени проводили за вскрытиями, — это часть обучения. А акушерки — нет. Игнац предполагает, что трупные частички заносятся через микротравмы половых органов с рук врачей. Он считает, что обычного мытья рук (что уже делали) недостаточно (не убирает полностью трупные частички), и заставляет всех мыть руки хлорной водой после каждого вскрытия. Это был 1847 год, Игнацу 29 лет.
Результат был невероятен. Меньше чем за год смертность при родах от горячки упала в 10 раз: с 12% до 1,2%, а в какие-то месяцы смертей от родильной горячки не было совсем.
***
Отношения Земмельвейса с руководством клиники были холодные. Судя по косвенным данным, Игнац считал руководителя клиники некомпетентным болваном. А руководство в ответ не мешало явно, но и не поддерживало, объясняя изменения в статистике случайностями.
Земмельвейс не стал публиковать данные о своём открытии, не писал о нём и не выступал публично, несмотря на уговоры друзей. Ему в целом было сложно это делать, потому что «литературный» немецкий не был его родным языком (родной язык был одним из диалектов), и Игнац говорил с акцентом. В Вене он чувствовал себя немного чужим. Можно предположить, что сыграла роль еще и стеснение и желание избежать конфликта с медицинским сообществом.
Вместо Земмельвейса об открытии стали писать его друзья и студенты. Они были не так убедительны и не так хорошо доносили его идеи, подчас ошибаясь в деталях. Тем не менее очень небольшое количество врачей в Европе берут идею на вооружение и в их клиниках смертность резко падает. Такие люди сами начинали продвигать идеи Земмельвейса. Но идея встретила заметное сопротивление медицинской старой гвардии, которая восприняла её как личную атаку на себя и как попытку обвинить их в смертях женщин. На Земмельвейса пишут доносы и появляются нападки в прессе, его травят. Появляются сильные ненавистники его идей, которые обличают его вплоть до подтасовки статистики («ваша хлорная вода не работает — вот числа») и прямых обвинений («мы попробовали так делать и смерти выросли»).
Тем не менее идея вызывает всё больший интерес, и в начале 1849 (почти два года с момента открытия) появляются подвижки и предлагается создать комиссию в Вене из профессоров и чиновников по исследованию идей Земмельвейса. И если идея подтвердится — внедрить её везде.
Но спустя несколько месяцев Земмельвейсу не продляют ординатуру в клинике. Точно из-за плохих отношений с руководством, скорее всего также из-за политической неблагонадёжности: Игнац — венгр, как раз совсем недавно потерпело поражение восстание венгров за отделение от Австрийской империи. Нет явных свидетельств, что Земмельвейс участвовал в этом восстании. Но его братья участвовали, а, судя по характеру Игнаца, он как минимум сочувствовал.
В 1850 его назначают в университете доцентом, но без права учить студентов на вскрытиях трупов (только на фантомах-манекенах) — основном инструменте экспериментов и обучения. Земмельвейс воспринимает это как большую несправедливость и тяжелейшее оскорбление. Он в ярости и считает это заговором против него. Поэтому он, не посоветовавшись ни с кем и не простившись с друзьями, через несколько дней после назначения бросает всё и уезжает в Будапешт (тогда Пешт). Земмельвейсу 32 года.
***
В Будапеште у Игнаца спокойный период. Он занимается частной практикой, а чуть позже становится главным врачом в больнице св. Роха, где тоже свирепствовала родильная лихорадка. Земмельвейс внедряет свои практики, и смертность ожидаемо сильно падает. Его идеи постепенно распространялись, но не так быстро — Будапешт — это была «провинция» научного медицинского мира в то время. Но также продолжали появляться и настойчивые противники и критики его идей. Причём критики достаточно известные, которые нашли определенные уязвимости в теориях Земмельвейса о «частичках трупов и больной животной ткани», которые распространяют родильную лихорадку.
Земмельвейс всё ещё отказывается общаться и с противниками, и со сторонниками, считая, что правильная идея сама пробьёт себе дорогу. Он считает себя правым и догматично стоит на своих позициях.
В 1855 его назначают профессором акушерской клиники будапештского университета. Там его идеи тоже заметно снижают смертность. Земмельвейс преподаёт студентам, его считают хорошим, но очень требовательным и жёстким преподавателем, который доводит студентов до слёз.
В 1856 году умирает его противник, руководитель клиники в Вене. Игнац подаётся на эту позицию, но его не принимают. Причём против него голосуют и его бывшие друзья, которых он бросил при внезапном отъезде в Будапешт.
С момента открытия прошло 10 лет. Земмельвейс всё ещё живёт в Будапеште. Он женился. Его методику приняло больше врачей, у его теории всё больше евангелистов и сторонников, но всё ещё нет общего консенсуса и есть сильная партия противников.
Земмельвейс принимает решение выступать и печататься. По настоянию друзей он решает писать монографию, чтобы самому убедительно разъяснить и доказать свою теорию. Монография выходит в 1861, но не имеет успеха и в целом игнорируется. Толстая книга была написана мутно и сложно. Бескомпромиссный атакующий стиль, полный обиды и нападок на конкретных людей. Чтобы добраться до конкретных мыслей, надо было пройти через кучу воды с отвлечениями.
Земмельвейс становится всё более нестабильным и эмоциональным, позволяя себе в переписке неприемлемые по тем временам вещи. Он нападает на противников, подчас прямо обвиняя их в смертях женщин. В 1862 ему 44, с момента открытия прошло 15 лет. В этом году он пробует печататься ещё раз и публикует «Открытое письмо», мини-монографию с основными мыслями и статистикой за все прошлые годы. Книга получила внимание, но также и вызвала отторжение из-за резкого тона и нападок на противников, которых Игнац предложил считать «соучастниками преступления».
Спустя какое-то время Игнац отходит от публичных споров, продолжая работать в клинике. Его идеи продолжили активно распространяться, даже те, кто не был с ним согласен публично, на самом деле пользовались его методикой с мытьём рук хлорной водой. В Европе осталось только несколько центров сильного несогласия с идеями Земмельвейса, а смертность от родильной лихорадки снижалась по всему континенту.
Но сам Земмельвейс уже был равнодушен к этому. Он сильно сдал и стал эмоционально нестабильным, его накрыла депрессия. Хотел говорить только о врагах, плохих профессорах, которые не признают его гениальное правильное учение. Начал пить. Останавливал людей на улицах и рассказывал о плохих врачах-убийцах, которые «убивают наших женщин». Перестал следить за гигиеной и своей одеждой.
В 1865 году всё стало совсем плохо. Его друзья и семья признали психическое расстройство и обманом сдали его в психиатрическую больницу. Судя по всему, Земмельвейс пытался бежать из больницы, за что был сильно избит санитарами и помер от побоев и заражения крови (о, ирония мира) через 2 недели после поступления. Часть исследователей считает, что эта смерть была подстроена или как минимум приветствовалась семьей Игнаца, но подтверждений этому нет.
Игнацу Земмельвейсу было 47 лет, прошло 18 лет с открытия методики от родильной лихорадки. Его смерть не была замечена миром. Жена Земмельвейса не приехала на похороны.
***
Спустя ~40 лет после открытия Земмельвейса, к концу 1880-х, теория микробов стала основной. Пастер, Листер, Кох и другие демонстрируют свои открытия возбудителей разных болезней.
Сейчас теория Земмельвейса о «мойте руки после трупов» воспринимается как очевидный, «2+2=4» фундаментальный факт, о котором знают все.
***
История Игнаца Земмельвейса подаётся обычно как пример косности, инертности и даже ненависти истеблишмента при внедрении очевидно полезных изменений. У этого эффекта даже появилось имя — «эффект Земмельвейса».
И это действительно так, врачи отвергали очевидные работающие свидетельства, часть из-за привычек и лености мышления, кто-то из-за стремления сохранить лицо и избежать неприятной мысли «мы всё делали неправильно и виноваты в тысячах смертей».
Но, я думаю, история сложнее и объёмней.
- Земмельвейс был резким, неприятным человеком, который считал себя умнее других. Он также был добр, отзывчив и нетребователен — отдавал себя науке и работе, ставя важное выше личного. При этом портил своим «правдорубством любой ценой» и характером отношения с людьми. Сколько учёных было настроено против теорий Земмельвейса, потому что его самого считали неприятным типом, который на пустом месте атакует их лично? Земмельвейс агрессивно атаковал всех несогласных с ним, считая (справедливо считая!), что все несогласные с его теориями множат смерти. Вот что, например, он пишет в письме одному критику своей монографии:
[…] Но в данном случае не соглашаться с моими взглядами — значит быть убийцей. Нет, нет, господин советник, я не обращаюсь неподобающим образом со своими противниками. Это даже в самой малой степени не соответствует тем громадным злодеяниям, которые они вершат.[…] Было бы лучше, если бы Вы адресовали свои искренние сожаления моим несчастным врагам, которые когда-нибудь окажутся в положении, действительно достойном сожаления, когда они опомнятся и поймут, что с помощью своих учеников и учениц умертвили столько женщин. […] Вы принимаете эту массовую смерть как нечто неизбежное. […] А тем не менее именно один врач, и этот врач — я, раскрыл загадку родильной лихорадки и уже на протяжении 14 лет в трех клиниках борюсь с этим страшным бичом. […] И если спустя 14 лет не во всем мире научились бороться с этим заболеванием, то это не вина моей теории.
-
Земмельвейс очень долгое время не делал ничего, чтобы пропагандировать свои идеи: не публиковался и не выступал. Неполное владение немецким, сильный акцент, предполагаемая застенчивость, молодость, желание избежать конфликтов и споров — не помогали в распространении его теории. А когда всё же начал публиковаться, сделал это плохо и неубедительно, растратив энергию на пикировку и мелкие обиды, вместо чётких ясных доказательств.
-
При внезапном переезде в Будапешт Земмельвейс сделал очень резкий жизненный разворот, который был продиктован обидой и эмоциями, а не какой-то серьёзной причиной. Да ещё и обидел близких друзей, которые его всегда поддерживали. В итоге это затормозило и внедрение его идей и негативно сыграло позже, не дав вернуться в Вену руководителем той самой клиники, где было сделано открытие.
-
Земмельвейс был также весьма догматичен. Он сделал гениальное предположение о причинах родильной лихорадки («взаимодействие с трупным материалом до осмотра рожениц»), гениально предположил как эти причины устранить («хлорная вода»), но ошибся в объяснении причины. Его теория «трупных частиц и разложившихся живых тканей» как единственной причины родильной лихорадки была неверна (в отличие от практики) и имела проблемы. Видные серьезные авторитеты справедливо эту теорию критиковали, и это влияло на восприятие методики.
Земмельвейс был фанатично сфокусирован на проблеме родильной лихорадки. Эта обсессия, принятие близко к сердцу, это страстное отвержение текущего статуса кво, помогла ему сделать гениальное открытие. Но именно эта обсессия превратила его открытие в крест, который стало тяжело нести и который его в итоге сломал.
Земмельвейс считал себя соучастником, преступником, потому что сделал недостаточно, а люди продолжают умирать. Из-за этого и эмоциональная реакция на любые возражения. От этого позиция «я гений и прав, а они не понимают». Но не нам судить человека, который знает, как спасти тысячи жизней, может это доказать, но видит, как мир вокруг просто отказывается это принять. Земмельвейс действительно был прав, а они не понимали, и это долгое нежелание понимать погубило много жизней.
Но при этом я не могу отделаться от мысли «а что, если»? А если бы Земмельвейс был более приятным человеком, не портил отношения с людьми, больше времени тратил на убедительную пропаганду своих идей, не убежал в Будапешт, фокусировался не на доказательстве своей теории, не на споре, а на повсеместном внедрении практики мытья рук хлорной водой, на том, чтобы договариваться с людьми? А если бы он был таким человеком, то хватило бы у него упорства, фокуса и фанатичности докопаться до правильного ответа на 40 лет раньше принятия микробной теории? Земмельвейс очень многим помог и очень многих спас. Но мог ли спасти больше? Этот вопрос наверняка его тоже мучал.
При донесении новых идей, особенно если они затрагивают интересы многих, полезно оценить, открыто ли это общество таким идеям. И если нет — ответить себе откровенно на очень важный вопрос: «мы хотим победить или чувствовать свою правоту?»
Потому что если мы хотим победить, то наивно думать «правильная идея победит сама» или там «все увидят доказательства и сразу поймут». Это требует усилий, работы с людьми, подчас союзов и компромиссов, лавирования и убеждения, политики и объяснения как для детей. Да, всё то, что люди, которые рождают гениальные правильные идеи, противоречащие большинству, обычно делать не любят.
Но если мы действительно хотим победить — надо действовать так, чтобы побеждать.
Влиятельная и часто цитируемая статья Дэниэла Чемблисса «Обыденность превосходства» («The mundanity of excellence»), опубликованная в 1989 году, описывает предположения Чемблисса о природе успеха и мастерства.
Наблюдая за пловцами и их тренерами на разных уровнях: от уровня города до уровня Олимпийских игр, за которыми автор наблюдал много лет, Чемблисс делает предположение о природе превосходства: дело не в количественной («делать то же самое, но больше») разнице в поведении атлетов, а в качественной («делать вещи по-другому»). Другими словами — недостаточно просто «больше тренироваться» или «двигать руками быстрее» (больше того же движения в минуту).
Чтобы попасть на следующий уровень, надо делать вещи на другом уровне. При сравнении атлетов классом выше, замечает Чемблисс, видно, что они делают все вещи качественно по-другому: техника, дисциплина, отношение, разный круг друзей, разный подход тренеров и родителей и т.д. Переход в следующую лигу происходит не за счёт «потраченного времени», а с помощью накопления значимых отличий в подходах.
Это, кстати, противоречит общепринятым эвристикам. Житейская мудрость про «тяжелый труд приводит к успеху» кажется естественной. Мы привыкли, что если человек делает что-то больше, то он/она обычно делает это лучше. И это так и есть, но только внутри одного уровня, внутри одной лиги.
Большое качественное изменение — это комбинация десятков более мелких улучшений: делаем немного по-другому тут и там, больше мотивации и удовольствия от скучного процесса тренировок, больше самодисциплины. Сами по себе не выглядят чем-то большим, даже обыденным. Но объединяясь в одном человеке, эти улучшения дают значимо другой результат. Превосходство возникает из синтеза множества мелких навыков, каждый из которых делается качественно лучше, чем у других. (вижу тут связь с подходом сложных процентов)
Последующие исследования в целом подтверждают эти выводы. Да, генетика и предрасположенность влияют на результат. Да, практика тоже важна — например, это мета-исследование (Deliberate Practice and Performance in Music, Games, Sports, Education, and Professions: A Meta-Analysis) заявляет, что практика объясняет 26% дисперсии результатов в играх, 21% — в музыке, 18% — в спорте, 4% — в образовании и менее 1% — в профессиональной деятельности. Чем сложнее, неструктурированней и непредсказуемее деятельность — тем меньше на результат влияет только практика и тренировки (то есть «делать то же, но больше»).
Это всё, на мой взгляд, приводит к трём важным мыслям:
1) Нет серебряной пули, какого-то единственного секрета, который выводит в «следующую лигу». Это всегда комбинация из множества умений, каждое из которых надо делать на «следующем» уровне.
Подход «развивать свои сильные стороны, а не слабые» правильный, но это не значит, что будет достаточно иметь только одну сильную сторону (сильный навык-умение). Возможно, для фазового перехода нужен качественный пересмотр каких-то вещей, которые всегда были в вашей слепой зоне.
2) Для продакт-менеджеров ключ перехода, на мой взгляд, в первую очередь лежит в качественном изменении мышления. Думать по-другому, смотреть на мир по-другому. А не конкретные фреймворки и прочие подобные штуки. Качественно другие задачи (то есть не то же самое, но ×2, а что-то ×2 сложнее) тоже будут работать, но только если ведут к изменению мышления.
3) Изменение мышления и подходов для такого скачка не получить, просто прочитав книгу или статью о новом типе мышления. Вижу два работающих варианта:
- Иметь перед глазами пример и/или ментора, который постоянно с вами работает. Самый надёжный способ. Если продакт-менеджер хочет качественно вырасти, то надо в первую очередь идти к конкретным людям. Ну или в компании, где шанс встретить таких людей выше обычного. Они не просто обучают сами или примером, они задают эталон, показывают «как можно».
- Быть автодидактом, который имеет достаточный уровень рефлексии, чтобы мочь поменяться самому, и обладает умением это делать. Для этого надо также обладать достаточным уровнем недовольства собой (достаточно большим, чтобы вызвать изменения, но недостаточно большим, чтобы всё бросить — хрупкий баланс) и текущим status quo, чтобы запустить процесс изменения, который сложный и болезненный. Даже фраза «status quo» — она же от латинского «in statu quo res erant ante bellum» — то есть «в положении, в каком дела были до войны». То есть при изменении status quo будут непростые изменения, «война».
Чем больше AI проникает в нашу жизнь и чем больше он умеет делать новые вещи, тем более актуален вопрос — а что именно ему поручать делать, а что — нет? Особенно этот вопрос встаёт перед людьми, которые только начинают свою карьеру. В том числе перед продакт-менеджерами — можно ли писать спеки и PRD через AI? А делать исследование рынка? А симуляции интервью?
Моё ви́денье использования AI в работе и жизни сейчас описывается простым принципом:
AI агентам надо поручать вещи, которые 1) вы уже сами умеете делать хорошо или 2) не планируете сами делать в будущем вообще.
Или другими словами: не отдавайте полностью AI штуки, которые вы делать не умеете, но, по вашему мнению, должны.
Принцип этот исходит из двух убеждений:
1) Доступ к AI и умение им управляться будут коммодитизированы в будущем. Сейчас это золотая лихорадка, фронтир, где постоянно появляется что-то новое. Поэтому появляются люди, «старатели», которые и срывают куш, и зарабатывают на арбитраже знания, «продаже лопат» и всём сопутствующем (см. повести Джека Лондона).
Предполагаю, что в будущем доступ к сложным агентам станет распространенным и очень легким. Никаких сложных плясок в консоли: AI агентов будут просить настроить других AI агентов. Сами же агенты примерно сравняются по умениям и скиллам.
2) Чтобы победить в своей нише, надо уметь делать какие-то вещи лучше среднего, не как все. А для этого именно эти вещи надо делать самому, раз за разом получая фидбэк от реального мира, чтобы тренировать свою чуйку и паттерны мышления. Если процесс их производства целиком делегирован, то мы этому никогда не научимся.
То есть что это означает на практике?
- Если мы что-то уже умеем делать хорошо, то абсолютно правильный ход — научиться делать это быстрее или с бóльшей маржой с помощью AI. В идеале без вашего участия совсем. Так как мы уже знаем «что такое хорошо, что такое плохо» в этой области, мы можем задать правильные вводные и проконтролировать результат для достижения нужного качества. Если у вас есть уникальный domain knowledge, то и результат от AI будет выше среднего.
- Если что-то вы делаете плохо или совсем не умеете, но и не собирались (то есть эта область не является вашим уникальным преимуществом) — то опять же абсолютно правильно отдать это AI агентам. Вы и так делегировали бы эту работу, наняв людей, AI же даёт вам возможность сделать это дешевле и быстрее. При этом важно понимать, что нужно разделять умение что-то делать и умение проконтролировать сделанное. Это разные (хоть иногда и связанные) умения. Если вы хотите хороший дизайн, но не дизайнер — вы можете попросить AI что-то вам нарисовать. Но в этом случае вы должны уметь определить хороший дизайн и дать обратную связь, если его не получили.
- Если вы что-то делать не умеете, но считаете, что должны уметь — отдавать это целиком AI опасно. Вы так и не научитесь этому, а мотивация сделать это в будущем упадёт («а зачем и сейчас вроде всё ОК»). Использовать AI для обучения и поиска информации — да, это прекрасный терпеливый учитель. Использовать для анализа ваших результатов и подсвечивания белых пятен — да и да. Но не для «сделать целиком за меня», это долговременно опасный путь.
Кто-то может сказать, что «я делегирую сейчас, потому что надо быстро, потом как вырастем — выучусь сам». Охотно верю, что у кого-то это сработает. Но не верю, что будет массовым явлением — уж слишком легко мы все привыкаем к лёгкости.
Коммодитизация не мгновенна и долгое время будет неравномерна. Поэтому какое-то время люди, делегирующие AI агентам заметное число своих прямых обязанностей, могут получать преимущество. Но долговременно, учитывая, что доступ к этим агентам получат все, преимущества будут давать одни из следующих вещей:
1) Доступ к каким-то более продвинутым моделям/агентам и AI подходам, которых нет у всех. Умение управлять этими агентами и контролировать их лучше большинства.
2) Обладание отличной, более эффективной моделью мира или каким-то более глубоким знанием, глубокими/уникальными данными, которые дадут преимущество при использовании этих агентов.
3) Умение привлечь людей, которые обладают 1) или 2)
Внимательный читатель, наверное, уже обратил внимание, что всё это как-то похоже на принципы построения команд, распределения их внимания и делегирования в командах. Да, всё так и есть. В будущую эру AI агентов, чтобы достигать результатов выше среднего, управляя ими, каждому надо будет стать управленцем.
Конечно, не все смогут, не все захотят. Это нормально и не обязательно, условный бизнес «единственная овощная лавка за углом» (на выбор — «круассанная кофейня за углом») или там «аутсорс-контора, аффилированная с нужными структурами» не требует мастеров менеджмента, является средним бизнесом, но по-прежнему приносит деньги. Их преимущество в другом (например правильная локация, во всех смыслах). Если у вас такого преимущества нет и вы хотите побеждать — надо это преимущество создавать.
Предсказывать будущее — дело неблагодарное. Оно имеет привычку нас удивлять. Возможно, я окажусь сильно неправ. Например, недооценю силу лени, инерции людей и окажется, что даже при наличии кнопки «сделать хорошо», кнопку нажимать не будут (особенно если «хорошо» будет не всегда). То есть полной коммодитизации не произойдёт. Или AI агенты станут такими умными, что мы все, кроме нескольких гениев, не станем способны наработать уникальные преимущества против них. Или что-то ещё.
Но я также думаю, что для того, чтобы быть выше среднего, надо не быть «средним»: нужно отличаться. Поэтому рулить будут отличия (и осознанный выбор этих отличий!), а это в том числе глубокое знание предметной области, вкус и вообще умение мыслить. Полное делегирование вещей, которые эти области улучшают — долговременно плохо.
При обсуждении софт-скиллов люди поляризуются вокруг двух точек зрения: 1) Без софт-скиллов никуда, это абсолютная база и необходимое умение. Без софт-скиллов ты ничего не достигнешь. 2) Софт-скиллы придумали люди, которым не хватает хард-скиллов. Это «имитация работы», от которой мало толку. Это манипуляции и обман.
Продакт-менеджмент нередко вспоминается в этой дискуссии. Например, недавно увидел вот такой комментарий:
Особенно про менеджмент продуктов. Там религия софт скиллов процветает. Много улыбаемся, балаболим, занимаемся панибратством, а толку мало
При размышлениях о софт-скиллах, как это бывает, излишнее размытое определение и неудачное имя мешают управляться с этой идеей. Мягкие навыки противопоставляются твёрдым, что заранее наводит помехи в понимании. Всё равно что обсуждать пресные навыки и пряные навыки (кажется пряные круче!).
Первая важная мысль, что главное разделение между софт-скиллами и хард-скиллами находится в измеримости и объективности навыка. Если обладание навыком достаточно просто пронаблюдать и измерить («гайка или закручена правильно или нет»), то он считается твёрдым. Если сложно («умение убеждать людей крутить гайки») — мягким. При этом разделение ничего не говорит про эффективность и нужность навыков, только про возможность их объективной измеримости.
Вторая важная мысль, что хоть все навыки направлены на достижение ваших целей, сложноизмеримые, нечёткие навыки делятся на два типа — направленные на их обладателя или же вовне. Для простоты назовём их внутренними и внешними.
- Внутренние нечёткие навыки так меняют вас, что позволяют вам достигать ваших целей лучше и быстрее. Это, например, может быть креативность, умение учиться и понимать сложные концепции, умение управлять своими эмоциями и т.д. и т.п. Подчас эти внутренние нечёткие навыки кратно усиливают навыки чёткие («даже если я грустный, я всё равно кручу гайку правильно» или «придумал, как крутить гайку в два раза быстрее»). Проявления такого усиления часто воспринимаются как продвинутые «хард-скиллы», хотя являются комбинацией «софт» и «хард»-скиллов.
- Внешние нечёткие навыки помогают менять в первую очередь внешний мир, что позволяет достигать целей лучше и быстрее. Это, например, умение коммуницировать, убеждать, сотрудничать и вообще понимать как люди устроены.
Чем больше штука оставляет след на мире, тем бóльшей компанией вы этой штукой занимаетесь. Подавляющее число мало-мальски заметных вещей сделаны группой людей.
Или другими словами: чем бóльшей цели вы добиваетесь, тем чаще вам нужно иметь повторяющиеся взаимодействия с людьми, чтобы они делали штуки, которые нужны именно вам (а им, возможно, нет). И, в свою очередь, тем больше будут взаимодействовать с вами, чтобы вы делали штуки нужные другим, но не нужные вам. («вы убеждаете всех крутить именно эту гайку, а вами манипулируют, чтобы вы забивали гвозди»)
Разумеется, есть разные способы добиваться нужного от других людей — в том числе и демонстрацией лучших чётких навыков («я лучше всех кручу гайку, слушайте меня»). Но внешние нечёткие навыки для этого — основной инструмент.
Поэтому можно и нужно обсуждать, какими должны быть эти навыки и когда они нужны, какие более и менее полезны в достижении цели и т.д. Но само обсуждение полезности «софт-скиллов» — бессмысленная затея, которая происходит только из-за того, что запутанный термин туманит понимание.
Ведь если спросить человека «нужны ли тебе софт-скиллы», а он откажется («только хард-скиллы, только хардкор») — это воспринимается как интересное мнение.
Но если же человек ответит отказом на вопрос «нужно ли уметь так, чтобы люди делали нужные тебе вещи, чтобы ты мог добиться важных целей», то реакция тут у меня была бы одна:
— Вот оно как… Да ты, брат, дурачок, видно
Понятный дизайн — это продолжение физического мира
Мы рождаемся с незнанием устройства мира. Поэтому перед тем как с миром взаимодействовать, ребёнок должен понять его основные правила. Нам эти правила кажутся настолько очевидными, фундаментальными, что мы даже вряд ли осознанно их выделяем как правила и особенности мира. Например, факт, что «обычно вещи не исчезают и не меняют форму при прикосновении» очевиден нам, но не очевиден новорождённому. Он или она должен этому учиться, а уже на этом фундаменте строится всё остальное. Так, например, базовый факт, что Солнце у нас всегда вверху, влияет на то, как мы видим и распознаём вещи.
Попадая в похожую среду (например, взяв другой предмет), ребёнок может опереться на уже существующие знания (подтвердив их истинность) и работать с предметом, не открывая фундаментальные законы заново. А если среда новая, с новыми законами, то перед тем, как её исследовать, надо понять, как она устроена.
Из этого делаю вывод и утверждаю, что понятный массовый дизайн должен быть продолжением физического существующего мира.
Если мы хотим, чтобы дизайн продукта был понятен, то есть с ним можно было начать работать без серьёзного обучения и фрустрации, то он должен следовать тем же фундаментальным правилам, по которым устроен наш мир. Приведу некоторые из этих правил:
- Если вещь выглядит, как будто ее можно схватить — её можно схватить. Если вещь похожа на вещь, то ею можно манипулировать. Если вещь стукнуть (то есть проманипулировать) — она отреагирует (например сломается или как-то изменится).
- Вещи обычно твёрдые. Если вещь куда-то положить, то она там и останется. Есть вещь и есть фон. Вещь движется, а фон нет. Вещь отделима от фона и может исчезнуть (а фон останется). Если вещь отличается от фона или от других вещей — ее проще выделить и найти.
- Если вещи похожи — они ведут себя одинаково. Если вещи выглядят разными — они не ведут себя полностью одинаково и чем-то отличаются (внутри или поведением), у отличия есть причина.
- Если вещи похожи — они как-то связаны. Если вещи рядом — они тоже как-то связаны.
- Если вещь двигается, она, скорее всего, важная (=опасная). Если вещь незнакомая, она, возможно, тоже важная (=опасная).
- Живые «вещи» двигаются сами по себе. Неживые вещи сами по себе обычно не двигаются. Если вещь кинуть, то она появится в новом месте, но не моментально.
- Если вдалеке что-то похоже на вещь, скорее всего это вещь. Когда приближаешься, то вещи становятся больше. Если вещь больше, она ближе или очень большая. Если вещь больше, то скорее всего она тяжелее.
Это (неполный) список супер-базовых правил, которые понимает каждый человек в очень раннем детстве. Со временем правила усложняются и ветвятся, появляются множественные «если А, то Б», примечания к правилам, уточнения и т.д. Но в основе именно эти штуки, и мы ими оперируем каждую секунду. Так устроен наш мир.
Поэтому если мы хотим понятный дизайн, он должен работать по этим же правилам. Какой-то другой мир с другими правилами, например водный у дельфинов, где всё изменчиво, другие правила манипуляции и т.д. — имел бы совсем другой, очень непривычный нам дизайн и интерфейсы.
Каждое правило устройства мира из списка выше можно связать с конкретными дизайн-правилами или ошибками дизайна (вывод дизайн-правил из фундаментальных оставляю на пытливых читателей, это достаточно простая задача).
Вот конкретный пример, с которым я недавно столкнулся: работа ссылки в шапке сайта отеля.
Есть три очень похожих элемента, но они все ведут себя по-разному. Первый элемент сразу вызывает изменение, второй показывает шторку с вопросом (изменения нет), а третий куда-то вообще отправляет со страницы. Три похожих элемента, но три совсем разных поведения! Физические обычные вещи так себя не ведут.
Важно осознать эти фундаментальные законы (мы их уже знаем, надо их именно осознать) и посмотреть на дизайн и интерфейсы не как на что-то совершенно новое, а как на те же самые обычные вещи, просто в новом месте.
Понять, что люди смотрят на интерфейс и инстинктивно думают то же самое, что и при встрече с новой вещью: она полезна? опасна? что с ней можно сделать? на что она похожа? что я чувствую к этой вещи? Или, например, при входе в новое помещение/здание: куда тут можно пройти, где тут стены, а где двери? куда безопасно идти, а куда нет? а что тут есть интересное? а нужно мне туда? а зачем?
Погружая человека в новую среду с привычными законами физического мира (и вообще с привычными законами, моделями, например, используя устоявшиеся паттерны и привычки), мы сокращаем время на освоение этой среды. Если же привычные законы, принципы, модели не работают — это новый мир. Перед тем как в нём действовать, надо понять сначала его правила. Это не плохо само по себе, новый виртуальный мир с другими правилами (то есть с дизайн-парадигмами, которые сильно отличаются от правил физического мира) может быть в итоге после изучения и более удобен, и более эффективен. Но если нам важна понятность и скорость освоения, то интерфейсы должны быть продолжением физического мира и существующих правил.